Международный клуб ЧеловекИ
 
14 август 2007 00:10   Регистрация   Карта сайта Карта сайта  Подписка Подписка на обновления  Форум    Чат  
 

Эрих Нойманн "Миф о трансформации: Пленница и сокровище"  > Humans.ru  > Мир Человека  > Сообщества  > Психология  > Юнгианская психология  > Эрих Нойманн "Миф о трансформации: Пленница и сокровище"

[Высказаться]   [Вид для печати]
    

ПЛЕННИЦА И СОКРОВИЩЕ

(Из книги Эрих Нойманн. Происхождение и Развитие Сознания/Пер. А.П. Хомик - М. "Ваклер", "Рефл-бук", 1998.)

Мифологической целью сражения с драконом почти всегда является дева, пленница, или, более широко, "трудно достижимое сокровище". Следует отметить, что чисто материальная груда золота, такая как клад Нибелунгов, является более поздней и выродившейся формой первоначальной темы. В самых ранних мифологиях, в ритуале, в религии, как в мистической литературе, так и в сказках, в легенде и в поэзии золото и драгоценные камни, но особенно бриллианты и жемчуг (1), первоначально были символическими носителями нематериальных ценностей. Точно так же и живая вода, исцеляющая трава, эликсир бессмертия, философский камень, волшебные кольца и кольца исполнения желаний, магические шлемы и крылатые плащи - все это также символы сокровища.

Существует одно явление, которое имеет большое значение в психологической интерпретации, и это явление мы назовем типологическим двойным фокусом мифа и символа. Это значит, что характерным для мифов и сказок является одинаковое воздействие, хотя и различным образом, на противоположные психологические типы (2). То есть, как экстраверт, так и интроверт находят "себя" изображенными в мифе и видят в нем обращение к себе. Поэтому для экстраверта миф нужно интерпретировать на объективном уровне, а для интроверта - на субъективном, (3) но обе эти интерпретации необходимы и взаимодополняемы.

Например, "пленницу" на объективном уровне следует понимать как реальную живую женщину. Проблема взаимоотношений мужчины и женщины, ее сложности и пути решения будут понятны и самому недалекому уму, если он найдет аналог этому в мифе. Но в примитивные времена, когда вопрос партнера не представлял такой проблемы, какую он представляет сегодня для нас, завоевание и освобождение пленницы означало намного большее. Борьба за нее была формой встречи мужчины и женщины, но, подобно Первой Матери и Первому Отцу, эта женщина является надличностной и символизирует коллективный психический элемент человечества.

Таким образом, наряду с объективной интерпретацией, с самого начала существует другая, настолько же обоснованная интерпретация, которая видит пленницу как нечто внутреннее - то есть саму душу. Мифы затрагивают отношение мужского Эго к этой душе, приключения и опасности борьбы и ее окончательное освобождения Волшебное и нереальное в событиях, достижение цели борьбы с драконом, выдвигается на такое видное место, что происходящее на психическом заднем плане - а для интроверта именно это является центром внимания - несомненно должно было отразиться в мифологическом символизме.

Естественно, реакции разного типа, когда акцент ставится то на психической подоплеке, то на мире как внешнем объекте, всегда остаются бессознательными. События, происходящие на заднем плане души проецируются вовне и воспринимаются через объект как искусственное единство, состоящее из внешней реальности и психической активации этой реальности. Однако миф и его символизм характеризуются преобладанием внутреннего психического элемента, который отличает мифологическое событие от "фактического".

Кроме двойного фокуса мифологических тем, психологическая интерпретация должна также учитывать наложение личностных и надличностных факторов. Это не значит, что разница между личностной и надличностной интерпретацией такая же, как и уже упомянутая нами разница во взглядах экстравертного и интровертного типа. Оба типа могут иметь архетипические впечатления, так же как и оба могут быть ограничены чисто личностным уровнем. Например, интроверт может задерживаться на личном содержимом своего сознания или своего личного бессознательного, которое наполнено значением для него, в то время как экстраверт может воспринимать надличностную природу мира через объект. Поэтому "пленница" как внутренняя величина может восприниматься и личностно, и надличностно на субъективном уровне, точно так же как она может восприниматься личностно и надличностно в качестве внешнего женского объекта. Личностная интерпретация не более свойственна объективному уровню, чем надличностная интерпретация - субъективному.

Миф, будучи проекцией надличностного коллективного бессознательного, изображает трансперсональные события, и независимо от того, интерпретировать ли их объективно или субъективно, личностная интерпретация ни в коем случае не будет адекватной. Кроме того, так как миф зародился в коллективном бессознательном, субъективная интерпретация, воспринимающая миф как надличностное психическое явление, является более справедливой, чем попытка интерпретировать его объективно, например, как метеорологическое или звездное явление.

Соответственно, миф о герое никогда не имеет отношения к личной истории индивида, а всегда связан с каким-нибудь прототипным и надличностным явлением коллективного значения. Даже личностные черты имеют архетипическое значение, независимо от того, насколько могут отличаться друг от друга отдельные герои, их судьбы и цели их битв с драконом.

И опять же, даже когда мы интерпретируем сражение и его цель субъективно, как процесс, происходящий внутри героя, то в действительности этот процесс оказывается надличностным. Даже являясь внутренними явлениями, победа и трансформация героя имеют силу для всего человечества; они приводятся для нашего собственного размышления, для того чтобы мы пережили их в наших собственных жизнях или, по меньшей мере, прочувствовали их снова. В то время как современная историография с ее личностным уклоном склонна считать, что коллективные явления в жизни народов и человечества зависят от личных прихотей монархов и вождей, миф отражает трансперсональную реальность, стоящую за конкретными событиями жизни героя.

В большом количестве мифов целью сражения героя является освобождение пленницы из-под власти чудовища. Архетипически это чудовище - дракон или, если архетипические и личностные черты смешаны, - ведьма, колдун, или, личностно, - злобный отец или злобная мать.

До сих пор мы пытались интерпретировать сражение с драконом как встречу с архетипом матери-отца. Остается прояснить отношение пленницы и сокровища к стерегущим их силам, символизируемым двуликим драконом, и объяснить, что означает цель для самого героя.

В конце пленница всегда выходит замуж за героя: союз с ней является непременным исходом сражений с драконом по всему миру. Старые мифы и ритуалы плодородия, лежащие в основе всех Празднеств весны и нового года, составляют культовый прототип, частью которого является миф о герое. Победа над чудовищами и врагами является условием триумфального союза юного героя-царя с Богиней Землей, которая магически возвращает плодородие года. Освобождение и завоевание пленницы в результате сражения с драконом является ответвлением этого старого ритуала плодородия. Мы уже обсуждали развитие мужественности героя в его борьбе с драконом и в преодолении влияния Ужасной Матери, что есть одно и то же. Завоевание и освобождение пленницы является дальнейшей стадией в эволюции мужского сознания.

Трансформация, которой подвергается мужчина в ходе сражения с драконом, включает перемену в его отношении к женщине, символически выраженную в освобождении пленницы из-под власти дракона. Другими словами, женский образ высвобождается из объятий Ужасной Матери, процесс, известный в аналитической психологии как кристаллизация анимы из архетипа матери.

За союзом юного сына с Великой Матерью следует фаза развития, в которой зрелый мужчина объединяется с партнером-женщиной своего возраста и типа в hieros gamos. Только сейчас он достаточно зрел для того, чтобы воспроизвести себя. Он больше не инструмент превосходящей его Матери Земли, а, подобно отцу, принимает на себя заботу и ответственность за свое потомство и, установив постоянные взаимоотношения с женщиной, основывает семью как ядро всей патриархальной культуры, а позже династии и государства.

С освобождением пленницы и основанием нового царства вступает в силу патриархальный век. Он пока что патриархальный не в том смысле, что женщина покорена, а только в том, что мужчина обладает независимым контролем над своими детьми. Разделяет ли женщина с ним этот контроль или мужчина присваивает всю власть себе, как в тиранической форме патриархата, - имеет второстепенное значение по сравнению с тем, что теперь пришел конец деспотической власти матери над своим потомством.

Ранее мы говорили об извечном страхе мужчины перед женщиной, возникающем после преодоления детской зависимости от щедрой Доброй Матери, когда он становится обособленным существом.(4) Это отделение является естественным и необходимым. То есть, внутренние тенденции, нацеленные на самоосвобождение, более сильны, чем внешние, требующие этого освобождения и укрепляющие его. Нет никакой злобной фигуры отца, лишающей ребенка матери; даже если этот образ действительно появляется, то он всегда является проекцией внутреннего, "небесного" авторитета, который настаивает на самоосвобождении Эго, точно так же как в образе отца он побуждает героя к борьбе. Как юношеский страх перед пожирающей Великой Матерью, так и младенческая блаженная отдача себя уроборической Доброй Матери являются первичными формами познания мужчиной женщины; но для того чтобы могли развиться реальные взаимоотношения мужчины и женщины, они не должны быть единственными. До тех пор, пока мужчина любит в женщине только щедрую мать, он остается инфантильным. И если он боится женщину как кастрирующее лоно, то он никогда не сможет соединиться с ним и воспроизвести себя. Герой убивает только ужасную сторону женщины и делает это для того, чтобы высвободить плодотворную и радостную ее сторону после чего она соединяется с ним.

Освобождение положительного женского элемента и отделение его от ужасающего образа Великой Матери означает освобождение пленницы и убийство дракона, в заточении у которого она томится. Великая Мать, до этого единственная и полновластная форма восприятия женщины, свержена и убита.

Предзнаменование этого процесса в мифологии, трансформация Ужасной Матери, было описано Кеесом (5) как тема "укрощения хищника", (6) хотя он и не рассматривает связи, интересующие нас здесь. Он пишет:

"Овладение необузданными силами хищника, магическое укрощение губительных сил "злых" божеств природы и, прежде всего, в завоевание змеи Урея в качестве царственной короны Буто - весьма характерный вклад человеческой мысли в историю".

В действительности укрощение страшных божеств в мифологии уходит корнями в доисторические времена. Еще египетскую Хатор успокаивали, а ее "гнев" предотвращали с помощью танцев, музыки и опьяняющих напитков; а Баст, дружелюбная форма богини-львицы Сехмет, становится богиней исцеления, а ее жрецы - целителями. Однако в Египетской мифологии это развитие скоро достигает более высокого уровня:

"И произошло чудо. Жестокая богиня изменила свой характер и, как "добрая сестра" своего божественного партнера, превратилась в человеческую женщину".

Здесь трансформация ужасной женщины происходит еще на божественном уровне, и, что достаточно характерно, успокоить Тефнут, (7) еще одну ужасную богиню-львицу, берется Тот, бог мудрости. Но в мифе о герое, где действие переходит в мир человека, задача трансформации и освобождения женщины поручается герою.

В качестве пленницы она больше выглядит не как могущественный, надличностный архетип, а как человеческое существо, партнер, с которым мужчина может объединиться непосредственно. Более того: она взывает о помощи, спасении и освобождении, она требует, чтобы мужчина доказал свою мужественность, не был просто носителем фаллического инструмента оплодотворения, а проявил себя как духовная сила, как герой. Она ждет от него силы, ловкости, находчивости, смелости, защиты и готовности сражаться. Ее требования в отношении спасителя многочисленны. Они включают открытие темниц, избавление от смертоносных и магических сил, как отцовских так и материнских, уничтожение колючих чащоб и разрушение пылающих заборов сдерживания и тревоги, освобождение спящей или скованной женственности в ней, решение загадок и выигрыш в игре на смекалку в сражении умов, освобождение от безрадостной депрессии. Но освобожденная пленница всегда - конкретная личность и потому является возможным партнером для мужчины, в то время как опасности, которые ему необходимо преодолеть, являются надличностными силами. Они, объективно говоря, удерживают пленницу, или, субъективно, мешают отношениям героя с ней.

Наряду с этими мифами об освобождении и убийстве дракона существуют другие, где герой убивает чудовище с помощью дружественной женской фигуры. В этой серии женщина - например, Медея, Ариадна, Афина - активно враждебна по отношению к дракону пожирающего архетипа матери. Эти мифы демонстрируют нам полезную, сестринскую сторону женщины, стоящей плечом к плечу с героем как его возлюбленная, помощница и товарищ, или как Вечное Женское, ведущее его к спасению. Сказки обращают основное внимание на сестринство этих фигур, приходящих на помощь герою в период опасности, трогательно готовых принести себя в жертву и любить его своей чисто человеческой любовью, что дополняет самого героя. Многозначная фигура Исиды не случайно была не только женой Осириса и матерью, которая вновь родила его, но также и его сестрой.

Сестринская сторона взаимоотношений мужчины и женщины - это та их часть, которая подчеркивает общий человеческий элемент; соответственно, она дает мужчине образ женщины, наиболее близкой к его Эго и более дружественной по отношению к его сознанию, чем сексуальная сторона. Это - не реальная форма взаимоотношений, а символическая. Мать, сестра, жена и дочь являются четырьмя естественными элементами в любых взаимоотношениях мужчины и женщины. Они не только различаются типологически, но каждый из них имеет свое законное место в развитии - и в неправильном развитии - индивида. Однако на практике эти основные типы могут быть смешаны; например, в отношениях мужчины с сестрой могут присутствовать материнские или супружеские черты. Но важным моментом является то, что сестра, женский образ души, который появляется личностно как Электра и надличностно как Афина, является духовным существом, представляющим женщину как обособленного, осознающего себя индивида, который совершенно отличен от женского коллективного аспекта "Матерей".

После того, как вследствие освобождения пленницы была познана анима-сестра, взаимоотношения мужчины и женщины могут развиваться во всей сфере человеческой культуры. Освобожденная пленница - это не просто символ мужских эротических отношений в узком смысле. Задача героя состоит в том, чтобы освободить через нее живое отношение к "ты", к миру в целом.

Примитивная психология мужчины характеризуется тенденцией либидо к активации кровосмесительных семейных уз, которую Юнг назвал "родственное либидо" (8) То есть первоначальное состояние participation mystique в уроборосе проявляется как сила инерции, которая удерживает мужчину самыми древними и тесными из семейных уз. Эти семейные узы личностно проецируются на мать и сестру; и поэтому символический инцест с ними, стремление вернуться в уроборос характеризуется "низшей женственностью", привязывая индивида и его Эго к бессознательному.

С освобождением пленницы герой освобождает себя из рабства эндогамного родственного либидо и продвигается к "экзогамии": завоеванию женщины вне семьи или племени. В этом аспекте "выбора женщины" анима всегда имеет характер "высшей женственности", потому что анима-сестра, как пленница, ожидающая освобождения и как помощница, связана с высшей мужественностью героя, то есть с активностью его Эго-сознания.(9)

Познание пленницы и помощницы в рамках угрожающего, чудовищного мира бессознательного, контролируемого Матерями, выделяет спокойное пространство, в пределах которого дута, анима, Может принять форму женской дополняющей части героя и дополнить его Эго-сознание. Хотя фигура анимы также имеет надличностные характеристики, она ближе к Эго, и контакт с ней не только возможен, но и исключительно плодотворен.

Близкое знакомство с этим "высшим" аспектом женщины помогает мужчине преодолеть свой ужас перед клыкастым и кастрирующим лоном, Горгоной, преграждающей ему путь к пленнице, то есть преграждающей вход в созидательное, восприимчивое лоно реальной женщины.

Наряду с фигурой Софии-Афины, "Вечной Женственностью", мы также встречаем образ плененной принцессы, которая не только подталкивает героя "вперед и вверх", но и тянет его "в себя", таким образом превращая его из неоперившегося юноши в своего повелителя и хозяина. В этом смысле пленница - Ариадна, Андромеда и т. д. - является главным образом возлюбленной, Афродитой. Но эта Афродита - уже больше не изначальный океан, символизирующий Великую Мать; она вышла из него и несет в себе его следы в измененной форме. Мы не можем останавливаться на многочисленных аспектах анимы плененной принцессы и их отношении к Великой Матери; достаточно сказать, что герой объединяется с освобожденной им женщиной и основывает с ней свое царство.

Обряд бракосочетания начинается от той роли, которую царь играл в старых обрядах плодородия. Союз Богини Земли с богом-царем становится прототипом брака, и только с введением этого символического ритуала действительно начал сознательно пониматься акт сексуального слияния, бесконечно повторяющийся миллионы лет. Теперь стал очевидным тот абстрактный и реальный факт, что объединение, которое ранее было бессознательным и направлялось только инстинктом, очень важно. Его связь с надличностным наделяет бессмысленное естественное явление торжественной значимостью ритуального акта.

Таким образом, освобождение пленницы героем соответствует открытию психического мира. Этот мир так же огромен, как и мир Эроса. Он охватывает все, что мужчина когда-либо делал для женщины, все, что он пережил и создал ради нее. Мир искусства, героических свершений, поэзии и песен сосредотачивается вокруг освобожденной пленницы, вытягивается, подобно целомудренной деве, которая вырвалась из мира Первых Родителей. Из этого прямого и обратного взаимодействия полов или, скорее, мужского и женского исходят великие пути всей человеческой культуры, а не только одного искусства. Но символизм, связанный с освобождением пленницы, идет даже дальше. Ибо с освобождением пленницы в дружественный союз с мужской личностью, если не с самим его сознанием, вступает часть чужого, враждебного, женского мира бессознательного.

Личность строится главным образом при помощи интроекции: пережитое снаружи поступает вовнутрь. Такие "внешние объекты", кроме того, что они являются содержимым объективного внешнего мира, то есть предметы и личности, могут быть также содержимым внутреннего психического мира объектов. В этом смысле освобождение пленницы и расчленение дракона означают не только "анализ" бессознательного, но и его ассимиляцию, в результате чего формируется анима, как властная структура в рамках личности.

Когда женский, "сестринский" элемент - неосязаемый, но весьма реальный - присоединяется к мужскому Эго-сознанию как "моя любимая" или "моя душа", это является огромным шагом вперед. Слово "мое" отделяет от анонимной, враждебной территории бессознательного область, которая ощущается как исключительно "моя" собственная, принадлежащая "моей" индивидуальной личности. И хотя она воспринимается как женская, и потому "иная", она имеет избирательное сродство с мужским Эго, немыслимое в связи с Великой Матерью.

Сражение с драконом психологически соответствует различным фазам онтогенетического развития сознания. Условия сражения, его цель, а также его возрастной период варьируют. Оно может происходить в детстве, в период совершеннолетия и при изменении сознания во второй половине жизни, фактически всегда, когда необходимо возрождение или переориентация сознания. Ибо пленница ~ это "новый" элемент, высвобождение которого делает возможным дальнейшее развитие.

Испытания мужественности и свидетельства устойчивости Эго, силы воли, отваги, знания "неба" героя, имеют историческое соответствие в обрядах совершеннолетия. Точно так же, как проблема Первых Родителей разрешается в борьбе с драконом, а за ней, в свою очередь, следует встреча героя с женщиной как партнером и Душой, так и посредством церемонии инициации неофит отделяется от родительской сферы и становится взрослым молодым мужчиной, способным основать семью. По то, что происходит в мифе и в истории, также происходит и с индивидом, на основе того же архетипического детерминизма. Центральной чертой психологии совершеннолетия является синдром сражения с драконом. Постоянные неудачи в сражении с драконом, то есть трудности в решении проблемы Первых Родителей, оказываются центральной проблемой невротиков в первой половине жизни и причиной их неспособности установить взаимоотношения с партнером. Личностные аспекты этой ситуации, незначительная часть которых была сформулирована психоаналитически как личностный Эдипов комплекс, являются всего лишь поверхностными аспектами конфликта с Первыми Родителями, то есть с родительскими архетипами. И в ходе этого процесса не только мужчина, но, как будет показано в другом месте, и женщина тоже, должны "убить родителей", свергнув тиранию родительских архетипов. Только через убийство Первых Родителей может быть найден путь из конфликта в личную жизнь.

Завязнуть в этом конфликте и поддаться его очарованию склонны многие невротики, а также мужчины определенного духовного типа, чья ограниченность заключается именно в провале попыток овладеть женской психикой в борьбе с драконом.

До тех пор, пока конфликт с Первыми Родителями занимает передний план, сознание и Эго остаются прикованными к магическому кругу этих взаимоотношений. Хотя этот круг почти бесконечен, и сражение в нем - это борьба с первичными силами жизни, остается . фактом, что активность индивида, ограниченного этим первоначальным кругом, по своему характеру, главным образом, отрицательна. Он является жертвой своей собственной изоляции и уединения. Люди, вовлеченные исключительно в эти первичные силы, архетипы Первых Родителей, остаются в "реторте", как говорят алхимики, и никогда не достигают стадии "красного камня". То, что им не удалось вызволить и вернуть свою женскую сторону, зачастую психологически выражается сильной поглощенностью универсалиями с исключением личностного человеческого элемента. Их героической и идеалистической заботе о человечестве в целом не достает самоограничения любовника, готового посвятить себя индивиду, а не исключительно человечеству и вселенной.

В отношении всех фигур спасителей и избавителей, чьи победы заканчиваются без освобождения пленницы, без священного объединения с ней, а следовательно, без основания царства, с психологической точки зрения есть нечто сомнительное. Явное отсутствие их взаимоотношений с женщиной компенсируется излишне сильной бессознательной привязанностью к Великой Матери. Отсутствие освобождения пленницы выражается н продолжении власти Великой Матери (10), в ее смертоносном аспекте, а конечным результатом этого является отчуждение от тела и земли, ненависть к жизни и неприятие мира.

Несмотря на исключительное значение пленницы для развития сознания, мы не находим в мифах никакой особенной характеристики ее как индивида, но это и не соответствовало бы сущности анимы.

Только связь пленницы с "трудно достижимым сокровищем" раскрывает ее сущность, ибо пленница сама является сокровищем или каким-то образом связана с ним. Сокровище наделено магическими свойствами: нашедший его обретает способность колдовать, исполнять желания, становиться невидимым и неуязвимым, менять свою форму, иметь откровения, покорять пространство и время, становиться бессмертным.

Мы постоянно встречаем утверждение, что волшебное сокровище является просто возобновлением "детского стремления видеть все таким, как хочется, а не таким, как оно есть в действительности", и что приобретаемые таким образом способности являются ничем иным, как желаемыми идеями. Это, по-видимому, вопрос того, что позднее Фрейд назвал "высшей силой мысли", выражение, которое с тех пор стало популярным. Под этим он подразумевал особенность детского и первобытного характеров верить в то, что желания и мысли имеют силу, то есть - реальны. Здесь Юнг сделал открытия, имеющие фундаментальное значение. Они представлены в Психологии бессознательного, хотя в то время он рассматривал значительную часть материала в узком психоаналитическом смысле и позднее пересмотрел свои взгляды в Психологических типах. Это главным образом относится к интроверсии, обращению либидо внутрь, которое требует интерпретации на субъективном уровне. Но прежде, чем пришло осознание, что интроверсия и экстраверсия являются в равной мере законными типами позиций, сам Юнг интерпретировал интроверсию редуктивно и неверно понимал ее как архаичное и регрессивное явление, то есть как возврат к примитивному образу функционирования.

Эта точка зрения хорошо видна, когда Юнг интерпретирует "труднодостижимую ценную вещь" как мастурбацию, особенно когда целью борьбы героя является похищение огня.(11) Поначалу совсем не понятно, почему, если ценной вещью является мастурбация, ее настолько "трудно" достичь, особенно, если с точки зрения психоанализа она является совершенно естественной стадией детской сексуальности. Такое утверждение граничит с парадоксом, когда в связи с этой драгоценной вещью внезапно возникает пленница. Тем ни менее психоанализ уловил здесь существенный аспект мифологической ситуации. Он был прав, рассматривая факты символически, но интерпретировал их личностно, а поэтому ошибочно. Как трудно достижимую ценную вещь мастурбацию следует рассматривать в связи с похищением огня в качестве символа созидательного творения(12), и в этом смысле в ней прослеживаются замечательные соответствия по отношению к добыванию огня трением, а также к бессмертию, возрождению и открытию самого себя.(13) И действительно, если освобождение пленницы и обретение сокровища высвобождает в душе поток продуктивности, заставляющий индивида ощутить себя в этом созидательном акте богоподобным, тогда не удивительно, что мифология уделяет такое горячее внимание символу сокровища.

Обсуждая мифы о сотворении, мы указывали на то, что детский вопрос "откуда возникает жизнь" связан с вопросом о родителях и с сущностью рождения и размножения. Мы обнаружили, что личностные интерпретации и объяснения, принимающие во внимание только сексуальность, были неадекватными, и это верно также и в отношении данного контекста. Точно так же, как на самом деле ребенок спрашивает о "Первых Родителях" всего живого, так и здесь - это вопрос не мастурбации, а созидательных и самопорождающих сил души.

Человечество не инфантильно, и его невозможно обмануть, выдавая желаемое за действительное. Несмотря на все отличительные черты человеческого характера, чисто иллюзорный тип мышления, даже в случае примитивного человека, резко контрастирует с его талантом к адаптации и его чувством реальности, которому мы обязаны всеми нашими элементарными открытиями, сделавших возможной цивилизацию.

Например, магическая связь между ритуальным изображением убийства животного в живописи палеолита и действительным его убийством не "реальна" - то есть, не "действует" - в том виде, в каком ее, возможно, представлял человек примитивной культуры. Мы, с нашим логическим образом мышления, вначале понимаем это магическое действие с точки зрения причинности, а затем объявляем, что никакой такой причинной связи не существует. Но примитивный человек воспринимает магический эффект иначе и более правильно. В любом случае действие изображения убийства на реальное убийство животного не является действием "мысли", так что говорить о "верховной власти" мысли крайне проблематично. Можно признать научным фактом, что обряд вряд ли оказывает какое-то объективное влияние на животное, но это не означает, что вследствие этого магический обряд является иллюзорным, детским и просто принимает желаемое за действительное.

Магическая сила обряда довольно реальна и ни в коей мере не иллюзорна. Более того, она на самом деле влияет, как и предполагал человек примитивной культуры, на успех его охоты; только влияние осуществляется не через объект, а через субъект. Магический обряд, как и вся магия, и на самом деле всякое высшее намерение, в том числе и религии, действуют на субъект, практикующий магию или исповедующий религию, изменяя и повышая его собственную способность действовать. В этом смысле результат действия, будь то охота, война или что-либо еще, в высшей степени объективно зависит от влияния магического ритуала. Современному человеку оставалось только сделать психологическое открытие, что действующим фактором в магии является "реальность души", а не реальность мира. Первоначально реальность души проецировалась на внешнюю реальность. Даже сегодня мольбы о победе обычно считаются не внутренним изменением психики, а попыткой воздействовать на Бога. Точно таким же образом охотничья магия воспринималась как попытка воздействовать на преследуемого зверя, а не как воздействие на самого охотника. В обоих случаях наш просвещенный рационализм в своей научной гордости от открытия, что объекты не поддаются воздействию, неправильно понимает магию и религию как иллюзорные. В обоих случаях это неверно. Влияние, исходящее от изменения в субъекте, объективно и реально.

Реальность души является одним из основных и самых непосредственных ощущений человечества; им пропитано все отношение человека примитивной культуры к жизни, естественно, при этом он не осознает, что это внутреннее ощущение. Оживляющий принцип магии, действие магии, магическая сила духов и реальность коллективных идей, сновидений и испытаний всем этим управляют законы данной внутренней реальности, на которую современная глубинная психология пытается пролить свет. Мы не должны забывать, что открытие объективного внешнего мира является вторичным явлением, результатом стараний сознания человека понять, с огромными усилиями и помощью инструментов и абстракций современной науки, объект как таковой, независимо от первичной реальности, которой является реальность психики. Но древний человек связывает себя прежде всего с этой первичной реальностью психических доминант, архетипов, первоначальных образов, инстинктов и типов поведения. Эта реальность является объектом его науки, а его попытки воздействовать на нее в культах и ритуалах были так же успешны в управлении и манипулировании внутренними силами бессознательного, как и усилия современного человека, направленные на управление и манипулирование силами физического мира.

Это открытие реальности психики мифологически соответствует освобождению пленницы и получению сокровища. Изначальные созидательные силы психики, которые в мифах о сотворении проецировались на космос, теперь воспринимаются очеловечено, как часть личности человека, как его душа. Только теперь герой становится очеловеченным, и только вследствие этого акта освобождения надличностные процессы бессознательного становятся психическими процессами самого человека.

Освобождая пленницу и добывая сокровище, человек овладевает сокровищами своей души, которые являются не просто "желаниями", то есть образами чего-то, чего у него нет, но что он хотел бы иметь, а возможностями, то есть образами чего-то, что он мог бы и должен иметь. Задача героя состоит в том, чтобы "пробудить те спящие образы, которые могут и должны выйти из ночи, чтобы придать миру лучший облик", и, действительно, далека от "мастурбации". И тем не менее лишь поглощенность самим собой, направление потока либидо внутрь, а не на партнера - что-то типа мастурбационного самооплодотворения на уроборический манер, делает возможным созидательный процесс психического палингенезиса или саморождения.

Реальность всей культуры, включая нашу собственную, заключается в осознании этих образов, скрытых в психике. Все искусство, религия, наука и технология, все, что когда-либо было сделано, сказано и продумано, произошло из этого созидательного центра. Самопорождающая сила души является подлинной и конечной тайной человека, благодаря которой он устроен но образу и подобию Бога-творца и отличается от всех других живых существ. Эти образы, идеи, ценности и потенциальные возможности сокровища, скрытого в бессознательном, извлекаются и реализуются героем в различных его масках - спасителя и энергичного человека, провидца и мудреца, основателя и художника, открывателя и изобретателя, ученого и вождя.

Представляется очевидным, что проблема созидания лежит в основе мифологического канона, который когда-то господствовал по всему Ближнему Востоку повсюду драма умирающего и возрождающегося бога, разыгрываемая в День Нового Года царем как преемником бога, сопровождалась изложением текущей истории о сотворении.(14)

Если мы примем это драматическое представление мифологических событий за проекцию психологических процессов, происходящих в герое, тогда связь между сотворением, ритуалом Нового Года и возрождением становится самоочевидной. Теперь можно ответить на вопрос, почему человечество так неустанно, так страстно и внешне так бессмысленно "воспроизводит" в своих культах и ритуалах естественный процесс. Коли примитивный человек считает ритуал необходимым для плодородия земли и постулирует магическую связь между первым и вторым, то мы, несомненно, должны задать вопрос: почему он делает это? Как получается, что он явно не замечает того очевидного факта, что растительность продолжает расти и природа прекрасно может обойтись и без него?

Магико-религиозное поведение человека, которое аптропоцентрически включает его собственные действия как существенную часть естественного процесса, является первоисточником всей культуры. Неверно говорить, что он "воспроизводит" природу: скорее, посредством аналогичного ряда символов он воссоздает в своей собственной душе тот же созидательный процесс, который находит вне себя в природе. Это приравнивание созидания внутри и созидания снаружи можно видеть в отождествлении Великого Индивида, который представляет человечество или группу - например, царя плодородия - с богом-творцом. Герой - это человек, несущий культуру, как царь, равный богу. Считается, что Осирис вывел египтян из дикости и каннибализма и дал им их законы, не только научив почитать богов, но и сеять пшеницу, собирать фрукты и выращивать виноград.(15) Иными сливами, ему приписывается развитие цивилизации и сельского хозяйства. Но почему именно ему? Потому что он не просто бог плодородия в том смысле, что он контролирует природную растительность. Наряду с этим его созидательность, включая эту способность, ею не ограничивается.

Каждый культурный герой достигает синтеза между сознанием и творческим бессознательным. Он находит в себе плодотворный Центр, точку обновления и возрождения, которая в новогодний праздник плодородия отождествляется с созидательным божеством. Благодаря ей мир продолжает существовать. Обряд - а через него человечество - "подразумевает", что вокруг этого познания созидательной точки, скрытого сокровища, каковым является живая вода, бессмертие, плодородие и жизнь после смерти, слитые воедино, неустанно вращаются все стремления человечества. Кристаллизация этой точки является не "воспроизведением" природы, а подлинным творением, и символическое повторение истории сотворения в канун нового года приобретает в этот момент свое законное место.(16) Эта внутренняя цель ритуала является не естественным процессом, а контролем над природой через соответствующий созидательный элемент в человеке.

Однако сокровище найти невозможно, пока герой прежде не найдет и не спасет свою собственную душу, свою собственную женскую половину, которая зачинает и порождает. Эта внутренняя рецептивная сторона на субъективном уровне является освобожденной пленницей, непорочной матерью, которая зачинает от святого духа-ветра и одновременно является вдохновением мужчины, его возлюбленной и матерью, колдуньей и пророчицей, точно также как герой выступает ее любовником и отцом.

Плодородие Великой Матери - иными словами, господствующее влияние коллективного бессознательного - вызывает вторжение волны бессознательного материала в личность, унося ее с собой, а иногда даже сметая, подобно стихийной силе. Но созидательная сила героя, завоевывающего пленницу - это человеческая и культурная созидательность. Объединение Эго-сознания героя с созидательной стороной души, когда он "знает" и понимает как мир так и аниму, дает подлинное рождение, синтез первого и второго.

Символический брак Эго-героя и анимы, наряду с тем, что он является предварительным и непременным условием плодородия, также дает личности прочную основу для сражения с драконом, будь этот дракон миром или бессознательным. Герой и принцесса, Эго и анима, мужчина и женщина создают пару и образуют личностный центр, который, смоделированный по примеру Первых Родителей, но тем не менее противостоящий им, составляет собственно человеческую сферу действия. Этот брак, согласно древнейшим мифологиям,(17) заключался па празднике Нового года сразу же после поражения дракона. Здесь герой олицетворяет "небо" и является архетипом отца, точно так же, как плодотворную сторону архетипа матери олицетворяет омоложенная и очеловеченная фигура спасенной девственницы. О результате спасения пленницы из-под власти уроборической матери, в которой дракон и непорочная мать все еще были одним целым, освобождаются девственница-жена, молодая мать и партнерша; но теперь благодаря активированному мужскому сознанию героя они наконец дифференцируются друг от друга.

Обсудив символ пленницы во всем его многообразии, мы подведем итог, взяв в качестве парадигмы мифа о герое легенду о Персее, ибо только сейчас можно понять подоплеку и символическое значение всех мифологических данных.

Персей был сыном Данаи. Она зачала его от Зевса, пролившегося на нее в виде золотого дождя. "Отрицательный отец" появляется в личностной форме дважды. Первый раз - как дед, царь Аргоса Акрисий. Из-за того, что оракул предсказал ему смерть от руки его же внука, он велит заточить свою дочь Данаю и ее непредусмотрительно рожденного ребенка в сундук и бросить в море. Вторая отрицательная фигура отца - Полидект, "гостеприимный" правитель, он женится на Данае и, чтобы избавиться от Персея, велит ему принести голову Горгоны.

Горгоны - это дочери Форкиса, "Седого". Как и две его сестры, Кето ("чудовищная") и Эврибия ("могучая") и его брат Тавмант ("творящий чудеса"), он был ребенком пучины, Понта. Все они произвели на свет ужасающий мифический выводок чудовищ. Горгоны с металлическими крыльями, со змеями вместо волос и вместо поясов, с клыками; как у вепря, бородатые и шипастые, с высунутыми языками, являются уроборическими символами того, что мы можем справедливо назвать "Адским Женским". Их сестрами и стражами были Граи, их имя означает "страх и ужас". У них один глаз и один зуб на всех, и они также являются уроборическими созданиями, обитавшие у крайних границ ночи и смерти, далеко на западе, у берегов первозданного океана.

Сторону Персея приняли Гермес и Афина, божества, покровительствующие мудрости и сознанию. С их помощью ему удалось перехитрить Грай и узнать у них дорогу к нимфам. Эти добрые морские богини дали ему шлем-невидимку Гадеса, пару крылатых сандалий и заплечный мешок. Гермес подарил ему меч, а Афина дала бронзовый зеркальный щит, чтобы он мог видеть отражение головы Медузы и таким образом убить ее, ибо прямой взгляд на лик Горгоны означал верную смерть, немедленное превращение в камень.

Мы не можем более подробно вникать в этот исключительно интересный символизм, а лишь скажем, что символы интеллекта и одухотворения играют здесь в высшей степени важную роль. Полет, невидимость и отраженный образ составляют однородную группу, и к этому как символ подавления мы бы добавили заплечный мешок, в который Персей прячет голову Горгоны, таким образом делая ее невидимой и безопасной.

Довольно странным представляется то, каким образом Персей изображается в раннем Греческом искусстве. (18) Основным моментом является не убийство Горгоны, как можно было бы подумать, а стремительное бегство героя от преследующих его сестер. Для нашего образа мыслей действительно странно снова и снова видеть доблестного Персея, стремглав несущимся беглецом.

Очевидно, что крылатые сандалии, шлем-певидимка и скрывающий голову заплечный мешок намного важнее для него, чем смертоносный меч, и его страх значительно увеличивает ужасающий аспект убитой, но вечно преследующей Горгоны. Мы снова встречаемся здесь с мифологическим прототипом Ореста, преследуемого Фуриями, ибо, точно так же и Персей становится героем, потому что убивает Ужасную Мать.

Уроборический характер Горгоны можно определить не только по символам, но также из истории религии. О горгоноподобной скульптуре на храме Артемиды на Корфу, датируемой шестым столетием, Вудворд пишет:

"Может показаться странным, что этой грубой, гримасничающей фигуре отведено такое почетное место на фронтоне храма, но стоящая за этим идея возвращает нас к временам, гораздо более ранним, чем те, когда эти горгоноподобные фигуры стали отождествляться с созданиями из легенды о Персее. В сопровождении львов она олицетворяет великий Дух Природы примитивных верований. Она появляется в ранних азиатских и ионийских произведениях искусства как богиня с геральдически размещенными по обе стороны от нее птицами, львами или змеями, она - прототип Кибелы фригийского культа и Артемиды греков. Здесь, благодаря одному аспекту ее сущности, она стала отчасти отождествляться с Медузой".(19)

Оставив этот отрывок без комментариев, мы можем считать, что тождественность Горгоны, убитой Персеем, и фигуры Великой Матери, которая правит дикими животными, доказана даже для исследователей, незнакомых с реальной подоплекой мифа.

Таким образом, бегство и спасение героя очень ясно свидетельствуют о подавляющем характере Великой Матери. Несмотря на помощь Гермеса и Афины, невзирая на чудесные подарки, жалованные ему нимфами, и несмотря на то, что он отворачивается, чтобы нанести смертельный удар, он является мужчиной, едва способным убить ее. (Заметьте, что парализующее и превращающее в камень действие ужасной маски смерти снова появляется как "тема прочного прирастания (20) в истории о Тесее. Пытаясь похитить Персефону из подземного мира, он прочно прирастает к скалам, его терзают Эринии, пока на помощь ему не приходит Геракл.) Сила Великой Матери слишком подавляюща, чтобы какое-либо сознание могло схватиться с ней напрямую. Горгона может быть уничтожена лишь косвенным образом, когда отражается в щите Афины - иными словами, только с помощью богини-покровительницы сознания, которая, как дочь Зевса, символизирует "небо".

После убийства матери, на обратном пути, Персей спасает Андромеду от ужасного морского чудовища, которое опустошает страну и уже готово сожрать девушку. Это чудовище было послано Посейдоном, "любовником Медузы"(21) и владыкой океана и также чудовищем. Он - Ужасный Отец и, как любовник Медузы, явно связан с Великой Матерью как ее непобедимый фаллический супруг. Снова и снова в своем гневе он посылает чудовищ опустошать страну и уничтожать ее обитателей; он является драконом или быком, представляющим деструктивную мужскую сторону уробороса, которая откололась и стала автономной. Нанести поражение чудовищу - это задача героя, независимо от того, кто он - Беллерофонт или Персей, Тесей или Геракл. Таким образом, последовательность событий, типичная для мифа о герое, повторяется в легенде о Персее следующим образом: убийство надличностных матери и отца (Медузы и морского чудовища) предшествует освобождению пленницы, Андромеды. Его отец - бог, его мать - невеста бога, собственный отец, который ненавидит его, затем убийство надличностных Первых Родителей и наконец освобождение пленницы - таковы стадии, отмечающие прогресс героя. Но этот путь может быть триумфально завершен только с помощью божественного отца, посредником которого здесь выступает Гермес, и с помощью Афины, чей Духовный характер и враждебность по отношению к Великой Матери мы уже подчеркивали.(22)

То, что затем Персей отдает голову Горгоны Афине и что она украшает ею свой щит, венчает все происшедшее как победу Афины под Великой Матерью, победу воительного аспекта, благоприятного для мужчины и сознания. Мы также встречаем его в Орестее. Самой поразительной чертой в образе Афины является нанесение Поражения старой матери-богине новым женским духовным принципом. Афина все еще сохраняет все характеристики великой критской богини. В многочисленных изображениях на вазах она окружена змеями; на самом деле великая змея является ее постоянной спутницей до самого конца. Ее критское происхождение выдает также ее эмблема, дерево, и ее появление в образе птицы. Но она укротила изначальную силу женщины; теперь она носит на своем щите голову Горгоны как трофей. С довольно ранних времен она была богиней-покровительницей правителя, и ей поклонялись в его дворце,(23) так что она стала символизировать революцию, которая в век патриархата низвергла власть материнского божества. Вышедшая из головы Зевса, она рождена отцом и не имеет матери, в противоположность рожденным матерью и не имеющим отца фигурам древних времен; и, опять же, в противоположность враждебности Ужасной Матери ко всему мужскому, она выступает как товарищ и помощник героя-мужчины. Эта дружба между мужчиной и женщиной изображена на вазе, датируемой второй четвертью шестого столетия до н.э., на которой представлен Персей, метающий камни в чудовище. Андромеда не изображена, как обычно, закованной и пассивной; она стоит рядом с Персеем как его помощница.

Другая символически важная черта мифа рассказывает, что крылатый конь Пегас вышел из обезглавленного туловища Горгоны. Конь относится к хтонически-фаллическому миру, и говорится, что он - детище Посейдона; он представляет природу и инстинкт, которые являются всемогущественными у всех получеловеческих созданий, таких как кентавры. Вариацией этой же темы является резвящаяся среди увенчанных белыми гребнями бурунов мирская полурыба-полуконь. Как движимый и движущий элемент в бурном море бессознательного, он представляет деструктивный импульс; в то время как в лошади, домашнем животном, природа укрощена и послушна. Интересно отметить, что в ранней картине убийства Медузы (7 век до н. э.) (24) она изображена в облике кентавра.(25) Этот символизм представляется первичным и является основой истории о том, что Пегас вышел из поверженной Медузы; крылатый конь освобождается, когда кентавра-женщину убивает крылатый мужчина.

Крылатый конь символизирует освобождение либидо от Великой Матери и его парящий полет, другими словами, его одухотворение. Именно с помощью этого самого Пегаса Беллерофонт совершает свои героические подвиги. Он не поддается обольщениям Антеи, посылающей его сражаться с Химерой и Амазонками. И снова символизм достаточно ясно указывает на победу мужского, сознательного духа над силами матриархата. Глубокая психологическая интуиция мифа еще более поразительно раскрывается в том, что высвобожденному из Медузы Пегасу приписывают созидательную работу на земле. Нам говорят, что, когда крылатый конь средь грома и молний взлетел к Зевсу, он выбил из земли Ключ Муз. Архетипическая близость между конем и ключом такая же, как и между естественным импульсом и созидательным оплодотворением. В Пегасе оно принимает форму трансформации и сублимации- крылатый конь выбивает из земли родник поэзии. Как мы увидим позднее, этот аспект мифа о Пегасе лежит в основе всей способности к творчеству.

Уничтожение дракона означает не только освобождение пленницы, но и восхождение либидо. В мифе о Пегасе динамично представлен процесс, известный в теории психологии как кристаллизация анимы из архетипа матери. Смерть дракона высвобождает парящие, созидательные силы. Пегас - это либидо, которое как крылатая духовная энергия несет героя Беллерофонта (также называвшегося Гиппоноем, что означает "искусно правящий конем") к победе, но также он и направленное внутрь либидо, которое бьет ключом творческого искусства. Высвобождение либидо никогда не является ненаправленным; оно поднимается в направлении духа.

Таким образом, если сформулировать это абстрактно, герой Персей заключает союз с духовной стороной, он крылат, и его союзниками в борьбе с бессознательным являются боги духа. Его противник - уроборическая Горгона, обитающая далеко на западе, в стране смерти, в окружении своих страшных сестер Грай, жительниц глубин. Персей побеждает бессознательное символическим актом осознания. Он недостаточно силен, чтобы прямо взглянуть в парализующее лицо уробороса, поэтому он вызывает его образ в сознание и убивает его "через отражение". Он обретает сокровище - во-первых, Андромеду, освобожденную пленницу, и, во-вторых, Пегаса - духовное либидо Горгоны, теперь высвобожденное и трансформированное. Следовательно, Пегас является духовным и трансцендентным символом одновременно. Он сочетает в себе духовность птицы с конским характером Горгоны.

Развитие личности проходит в трех различных направлениях. Первое - это внешняя адаптация к миру и вещам, иначе известная как экстраверсия; второе - это внутренняя адаптация к объективной психике и архетипам, иначе известная как интроверсия. Третье - это центроверсия, формирующая "я" или индивидуализирующая тенденция, протекающая внутри самой психики, независимо от первых двух позиций и их развития.

В предшествующих строках мы пытались показать, что означают для экстравертной и интровертной позиций цель и суть сражения с драконом - пленница и сокровище. В заключение мы должны продемонстрировать их значение с точки зрения центроверсии.

1. CM. Jung and Wilhelm, The Secret of the Golden Flower', Jonas, "Lied von der Perle", in Gnosis und spayanticer Geist, pp.320 f.; Preus, Die geistige Kultur der Naturvolker, p. 18; К. Г. Юнг. Психология и алхимия, рис. 61.

2. Юнг. Психологические типы.

3. Jung, "On Psychic Energy".

4. CM. выше, с. 181, 184.

5. Der Gotterglaube, pp. 134 ff.

6. Kees, "Die Befriedigung des Raubtiers", pp.56 f.

7. Erman, Religion, pp. 66 f.

8. Юнг, Психология переноса, пар. 431.

9. Нет необходимости говорить, что только этот фактор может сгруппировать высшую женственность. Так называемые "духовные" аргументы, которые активируют родственное либидо и ведут к инцесту, относятся к сфере низшей женственности, в то время как сексуальные мотивы, ведущие к сражению с драконом, должны быть отнесены к высшей.

10. См. ниже, с. 268.

11. Symbols of Transformation, p. 160.

12. CM. выше, с. 35 и далее

13. Юнг, указ. соч.

14. Hooke, Myth and Ritual, pp. 8 f.

15. Frazer, The Golden Bough, p. 4 21.

16. Hooke, op.cit., p.3.

17. Там же, с.8.

18. Woodward, Perseus: A Study in Greek Art and Legend.

19. Там же, с. 39.

20. [CM. Coomaraswamy, "A Note on the Stickfast Motif". - прим. перев.]

21. Woodward, op.cit., p. 74.

22. CM. выше, с. 193. Гермес, Афина и Персей представляют тройственный союз "я", Софии и Эго против бесознательного, то есть Медузы. Эта триада соответствует более ранней тройственной группировке Осириса, Исиды и Гора против Сета, которую мы будем рассматривать в следующей главе. Афина символизирует непорочную мать героя Софию, представителя земной анимы которой он освобождает в лице Андромеды. 23Nilson, in Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch, Vol. II, p.316.

23. Woodward, op.cit., PI.За.

24. О связи Великой Матери как Фраи-Гекаты-Деметры, Медузы с лошадью смотрите Philippson, Thessalische Mythologie.

29.10.2002
(опубликована на сервере 29.10.2002)


Комментарии к материалу


Новая реплика


Гость 07.03.06 05:48
Заголовок:
Текст:

Ник:  Пароль:  
Новый пользователь
      Гость


<> <>

(c) Международный Центр современных психотехнологий, Шугалей Елена 1996-2006  center@humans.ru

Программное обеспечение и хостинг Коммунивер.сеть